Вера и разум
Что я знаю? И почему я знаю то, что знаю, то, что я думаю, что знаю, или что надеюсь узнать и понять? Важный вопрос о сущности и смысле человеческого знания выделяется из множества вопросов, возникающих, когда мы отправляемся на поиски смысла. Постигая горизонты непознанного, сознание в то же время сомневается в природе известного. Смерть и то, что происходит после нее, методом индукции выявляет нашу неспособность понять ее смысл и ответить на множество «почему», и демонстрирует очень ограниченное понимание многих «как».
Этот океан непостижимого внушает тревогу; мистический кризис рационалистического, математического и научного ума Блеза Паскаля приходит именно в тот момент, когда философско-религиозный поиск смысла встречается с сомнениями разума, осознавшего, что обе бесконечности (бесконечно большое и бесконечно малое) находятся за пределами его воображения. «Вечная тишина этих бесконечных пространств вселяет в меня ужас». «Тишина» здесь – это другое название моего незнания, а «бесконечные пространства» выявляют степень моего невежества. Это поистине ужасно.
Существуют ли какие-то самоочевидные истины, на которые мы можем положиться? Прежде чем задать вопрос, что мы можем знать, вероятно, полезно было бы определить, какие способности дают нам доступ к знаниям. Этот простой вопрос о средствах (способностях), их существовании и производительности с самого начала был источником разногласий, споров и напряженности как между различными духовными традициями, религиями и философскими школами, так и внутри них.
Сознание человека осознает реальность, отмечая, что его органы чувств слышат, ощущают, осязают и так далее, и что они являются первыми «средствами познания», или, по крайней мере, его первыми посредниками. Эмпирики считали их важнейшим источником всего рационального и комплексного знания: они думали, что человеческий разум не может понять принцип причинности, если глаз не наблюдает ее. Следовательно, вторым источником знаний является, очевидно, разум, который наблюдает, проводит связи и пытается понять мир: он, казалось бы, добивается определенного прогресса в том, что касается «как», но отказывает, когда дело доходит до «почему» этого мира и жизни.
Иное, внутреннее ощущение подсказывает, что сердце тоже чувствует и переживает (не так как органы чувств), и что оно воспринимает и понимает (не так как ум). Разум при ближайшем рассмотрении очень быстро демонстрирует свою ограниченность: он просто не способен понять сферу сердца, его знание, его истины, и даже его любови, и совершенно сбит этим с толку.
Чувства, разум и сердце: неужели мы обречены на три вида знания, полученные тремя различными способностями? Дополняют они друг друга, или противоречат друг другу? Возможно ли преодолеть неизбежные трения, существующие между ними, и примирить их? Вот в чем вопрос, поднятый типологией трех братьев Карамазовых в романе Достоевского. Они представляют три сферы Паскаля, и между ними присутствует и натянутость, и любовь. Сходство и различия между ними лежат в основе человеческой трагедии и человеческой надежды.
Дмитрий и изобилие чувств, Иван и критическое напряжение разума, Алеша и прозрачность сердца проливают нравственный свет на порядок наших возможностей и знаний. Это подводит нас к сути настоящей дискуссии. На самом деле, это дискуссия о знании и понимании, но в первую очередь необходимо решить, что хорошо для нас, для нашего общества и для человечества. Знания и этика сходятся воедино, так же как наука и философия, наука и религия, и философия и религия. Вопрос разума, или вопрос веры? Кто может сказать нам, как, и кто может сказать, почему?
Разум, конечно, опирается на органы чувств и наблюдения, а затем устанавливает отношения подобия, вида и причинности. Он определяет категории, работает дедуктивно и индуктивно, и пытается понять, «как» действуют стихии и «как» устроено царство Природы.
Он принимает существование относительных истин и гипотез, которые можно проверить (или нет), и осознает собственную ограниченность, когда дело доходит до математических условностей, которые (как знаки языка, согласно Соссюру) иногда совершенно произвольны.
Важно наблюдать реальность, описать и понять ее, и в долгосрочной перспективе овладеть ею. В этом заключается предмет науки.
Вера, будь то связанная с духовной традицией или с Богом, занята другим: ей важно не наблюдать, «как», а ответить на вопрос «почему».
В этом смысле, вера больше озабочена правомерностью утверждений, условностей и гипотез, чем теоретическими или техническими объяснениями, которые из них вытекают. Описывая рационально (и, следовательно, наблюдая извне), веру можно определить как выбор, как позицию, основанную на утверждениях, которые разум не может проверить, и на реалиях бытия, которые он не может понять.
Рассматриваемая извне, вера, таким образом, представляется более или менее свободным выбором первичных истин и конечных целей. В своих лекциях о религиозных верованиях Витгенштейн совершенно справедливо демонстрирует неуместность таких «внешних» описаний: языки и смысл постижимы только изнутри, и рационалистическое описание веры уже перестает быть верой.
В даосизме, например, вера или убеждение, приходящее изнутри, озабочено мировым порядком, потому что это способ установления соответствия между бытием и космосом. Там нет задачи ответить на «почему» (которое и предшествует «как», и следует за ним). Даосизм проецирует смысл этой важнейшей гармонии на всю совокупность знаний: «почему» по сути объясняет «как». Такой подход сочетает в себе философию, науку и поэзию.
Таковы же и основы учения Сиддхартхи: самоанализ, освобождение изнутри и бегство от собственного эго не позволяют ни одной форме знания превратиться в орудие господства. Речь не идет о знании ради доминирования. Смысл в том, что вера и сердце позволяют понять глубинный смысл Целого, причаститься его сущности и выйти за рамки индивидуации.
Эта вера – таинственна, и тоже самое выражают все монотеистические религии, изнутри и каждая по-своему. Милость, призыв или преобразование: сердце как будто меняет свой настрой, освещенное светом, в котором мир выглядит иначе. Мир обретает смысл.
Рассматриваемая изнутри, вера является не утверждением, не принципом, не целью, но светом, который не есть свет разума. Свет смысла. Вера – это вдохновение, стимул, уверенность безо всяких оснований (или имеющее все основания), которая проецирует смысл на все и святость во все времена: нет веры – нет святости.
Вера, как и любовь (или именно потому, что это любовь) это также уверенность: любить – это верить, без тени сомнения. Вера принимает самые разные формы: некоторые связаны с непосредственностью любви, другие с упорядоченным самоосвобождением, которое постепенно раскрывает гармонию целого, а третьи с сутью очищения самой веры. В ходе своих исследований и паломничеств Мирча Элиаде заключил, задумавшись о возникновении священного, что это «элемент в структуре сознания».
Следовательно, невозможно избежать вопроса о взаимосвязи разума и веры, поскольку он касается и наших отношений с истиной, и управления человеческими делами. В той точке, где встречаются метафизика и наука, религия задает вопросы практической и теоретической философии, и ей задают эти вопросы.
